К черту политику. К черту партии, к черту распродажу остатков ресурсов за рубеж, к черту сон производства, к черту беззаконие и поруку.
Проблема системнее, чем преступления неподсудных чиновников или кретинский строй. Эти мелочи — ничто в сравнении с кошмарным нравственным и интеллектуальным падением человека, принадлежащего русской культуре и являющегося носителем русского языка.
Говоря очень грубо: в Штатах всегда было правильно стать бизнесменом или юристом. Во Франции — художником (в идеале — женщиной–художником), в послевоенной Германии — соцработником или строителем, в Японии, насколько я знаю, было правильно просто вламывать по пятьдесят часов в день.
В СССР было правильно стать технарём. Вершина технаря — космонавт или конструктор чего–то крутого. Как–то так получалось у Союза устанавливать эту хорошую ценность в головы новым поколениям. Мальчик, кем ты хочешь стать? Космонавтом.
В России правильно быть... кем? Ментом? Вором в законе? Пробившимся правдами и неправдами в чиновники? Когда не у кого учиться и некем желать стать, исчезают критерии для корректной самооценки, исчезают верх и низ на авиагоризонте, исчезают цели и желание двигаться по пути достижения этих целей, исчезает даже умение выбирать эти цели самостоятельно, сама способность думать и жить идет ко всем чертям.
Мы словно добровольно хороним себя в этих исчезновениях; иногда мне кажется, что необъяснимо короткая продолжительность жизни русского человека связана именно с этим, как и полное равнодушие к происходящему во власти, в культуре, в мире. Нам просто очень не хочется больше жить, потому что мы не понимаем, как и ради кого. Это тяжелейшая депрессия, только охватившая не личность и не семью, а всю долбанную страну. Нам бы как–нибудь проебаться до пенсии между бандитами и silovikами всех мастей, между сержантами и дедами этой далёкой военной части — а там и до конца уж недолго. Половина, впрочем, не доживает и до пенсии. Умирают, спиваются, пропадают без вести.
Я всё яснее вижу, что никакой политикой и никакими даже сменами режимов уже не вылечить от этого психоза когда–то весёлый и добрый, а теперь покорный и уставший народ. Нужно что–то сильнее. Может быть, война — как бы ни хотелось мне избежать этого слова и этой мысли.
С этим настроением нам просто нет никакого дела до собственной власти — и в нее закономерно проникают и всегда будут проникать не выбранные, а хитрые и наглые. Эти хитрые и наглые замечательно чувствуют своей звериной трубкой Якобсона состояние общества и прекрасно понимают, что своими креслами, пиджаками и Хаммерами они обязаны исключительно депрессивному равнодушию русских, граждан, нас. Пытаясь облечь это в слова, они постоянно срываются во фразу "срез общества" — они, мол, точно такие же, как и мы, плоть от плоти толпы.
Они дьявольски правы в этом утверждении: они нисколько не отличаются от нас с вами по самому значительному параметру русской души последнего времени.
Равнодушию.
Мы не видим дороги и нам плевать на неё — и они не видят никакой дороги, и им тоже плевать на неё. Каждый, от дворника до президента, старательно, словно снова попав в армию, прячется от любого внешнего раздражителя, занятый только собой, в ожидании конца этой короткой службы.
Мне теперь очевидно, что нет никакой разницы в строях и политиках, как пациента психлечебницы не заботит цвет ее стен. И мне немного страшно от мысли, скольких усилий потребует на самом деле излечение этого несчастного, усилий, несравнимых по сложности с этими жалкими припарками и уколами — партий, движений или даже переворотов.
Как любого русского, эта бесконечная, растянувшаяся на двадцать лет депрессия доканывает и меня, давит на плечи мешком безразличия, тянет ярмом. Да и остались ли вовсе у русских силы для решения этой задачи?
http://d3.ru/comments/402068/
Комментариев нет:
Отправить комментарий